Поэзия. А.Апухтин

А.Апухтин. Стихотворение «Старая цыганка».

 

Апухтин Алексей Николаевич (1840-1893) — русский поэт-лирик. По рождению Апухтин принадлежал к старинному дворянскому роду, воспитывался в привилегированном училище правоведения; в личной жизни поэт был тесно связан с великосветским петербургским обществом.

В 1859 Апухтин окончил Училище правоведения, где познакомился с композитором П. И. Чайковским. В сборнике стихотворений Апухтина встречаются типичные для этого стиля классические мотивы, идиллическое изображение деревни, патриотические и исторические темы, послания к друзьям, стихи на разные случаи, эпиграммы и пародии. Но главной темой лирики Апухтина является тема неудачной, разбитой любви, определившей собою меланхолическую настроенность поэта. На слова стихов «Ночи безумные», «Забыть так скоро», «День ли царит» и других Пётр Ильич Чайковский написал романсы. Музыкальные по форме, часто снабженные рефренами, стихи Апухтина иногда приближаются к песне, и не случайно многие из них положены на музыку.

Умер Алексей Апухтин 17 августа 1893 г. в Петербурге. Похоронен в родном селе Фадеево.

 

Старая цыганка

Пир в разгаре. Случайно сошлися сюда,

Чтоб вином отвести себе душу

И послушать красавицу Грушу,

Разношёрстные все господа:

Тут помещик расслабленный, старый,

Тут усатый полковник, безусый корнет,

Изучающий нравы поэт

И чиновников юных две пары.

Притворяются гости, что весело им,

И плохое шампанское льётся рекою...

 

Но цыганке одной этот пир нестерпим.

Она села, к стене прислонясь головою,

Вся в морщинах, дырявая шаль на плечах,

И суровое, злое презренье

Загорается часто в потухших глазах:

Не по сердцу ей модное пенье...

«Да, уж песни теперь не услышишь такой,

От которой захочется плакать самой!

Да и люди не те: им до прежних далече...

Вот хоть этот чиновник, — плюгавый такой,

Что, Наташу обнявши рукой,

Говорит непристойные речи, —

Он ведь шагу не ступит для ней... В кошельке

Вся душа-то у них... Да, не то, что бывало!»

Так шептала цыганка в бессильной тоске,

И минувшее, сбросив на миг покрывало,

Перед нею росло – воскресало.

 

Ночь у Яра. Московская знать

Собралась как для важного дела,

Чтобы Маню — так звали её — услыхать,

Да и как же в ту ночь она пела!

«Ты почувствуй», — выводит она, наклонясь,

А сама между тем замечает,

Что высокий, осанистый князь

С неё огненных глаз не спускает.

Полюбила она с того самого дня

Первой страстью горячей, невинной,

Больше братьев родных, «жарче дня и огня»,

Как певалося в песне старинной.

Для него бы снесла она стыд и позор,

Убежала бы с ним безрассудно,

Но такой учредили за нею надзор,

Что и видеться было им трудно.

Раз заснула она среди слёз.

«Князь приехал!» — кричат ей... Во сне аль серьёзно?

Двадцать тысяч он в табор привёз

И умчал её ночью морозной.

Прожила она с князем пять лет,

Много счастья узнала, но много и бед...

Чего больше? спросите — она не ответит,

Но от горя исчезнул и след,

Только счастье звездою далекою светит!

Раз всю ночь она князя ждала,

Воротился он бледный от гнева, печали;

В этот день его мать прокляла

И в опеку имение взяли.

И теперь часто видит цыганка во сне,

Как сказал он тогда ей: «Эх, Маша,

Что нам думать о завтрашнем дне?

А теперь хоть минута, да наша!»

Довелось ей спознаться и с «завтрашним днем»:

Серебро продала, с жемчугами рассталась,

В деревянный, заброшенный дом

Из дворца своего перебралась,

И под этою кровлею вновь

Она с бедностью встретилась смело:

Те же песни и та же любовь...

А до прочего что ей за дело?

Это время сияет цыганке вдали,

Но другие картины пред ней пролетели.

Раз — под самый под Троицын день — к ней пришли

И сказали, что князь, мол, убит на дуэли.

Не забыть никогда ей ту страшную ночь,

А пойти туда на дом не смела.

Наконец поутру ей уж стало невмочь:

Она чёрное платье надела,

Робким шагом вошла она в княжеский дом,

Но как князя голубчика там увидала

С восковым, неподвижным лицом,

Так на труп его с воплем упала!

Зашептали кругом: «Не сошла бы с ума!

Знать, взаправду цыганка любила...»

Подошла к ней старуха княгиня сама,

Образок ей дала... и простила.

Ещё Маня красива была в те года,

Много к ней молодцов подбивалось, —

Но, прожитою долей горда,

Она верною князю осталась;

А как помер сынок её — славный такой,

На отца был похож до смешного, —

Воротилась цыганка в свой табор родной

И запела для хлеба насущного снова!

И опять забродила по русской земле,

Только Марьей Васильевной стала из Мани...

Пела в Нижнем, в Калуге, в Орле,

Побывала в Крыму и в Казани;

В Курске — помнится — раз, в Коренной,

Губернаторше голос её полюбился,

Обласкала она её пуще родной,

И потом ей весь город дивился.

Но теперь уж давно праздной тенью она

Доживает свой век и поёт только в хоре...

А могла бы пропеть и одна

Про ушедшие вдаль времена,

Про бродячее старое горе,

Про весёлое с милым житьё

Да про жгучие слёзы разлуки...

Замечталась цыганка...

Её забытьё

Прерывают нахальные звуки.

Груша, как-то весь стан изогнув,

Подражая кокотке развязной,

Шансонетку поет. «Ньюф, ньюф, ньюф...» —

Раздается припев безобразный.

«Ньюф, ньюф, ньюф, — шепчет старая вслед, —

Что такое? Слова не людские,

В них ни смысла, ни совести нет...

Сгинет табор под песни такие!»

Так обидно ей, горько, — хоть плачь!

 

Пир в разгаре. Хвативши трактирной отравы,

Спит поэт, изучающий нравы,

Пьёт довольный собою усач,

Расходился чиновник плюгавый:

Он чужую фуражку надел набекрень

И плясать бы готов, да стыдится.

 

Неприветливый, пасмурный день

В разноцветные стекла глядится.

 

Конец 1860-х годов